Эрго рюкзак цена

Но по мере вашего к мареву приближенья оно обретает, редея, знакомое выраженье прошлого: те же склоны, те же пучки травы. Вместо слабых мира этого и сильных -- лишь согласное гуденье насекомых. Надежда Филипповна милая! Достичь девяноста пяти упрямство потребно и сила -- и позвольте стишок поднести. Итак, все было пусто и темно, еще немного я глядел в окно, во мраке куст переставал дрожать, трамваи продолжали дребезжать, вдали -- слегка подрагивал настил. И осенью и летом не умру, не всколыхнется зимняя простынка, взгляни, любовь, как в розовом углу горит меж мной и жизнью паутинка. -------- Из "Старых английских песен" Заспорят ночью мать с отцом. Расстоянья таковы, что здесь могли бы жить гермафродиты. Не по плечу Артемиде их собрать в бугорок. Одежда брендовых марок.

Интернет магазин эрго рюкзаков …

. И, как всегда, твой утомленный ум ержит выполненье новых дум, когда б не оказался ты в толпе, я все равно не удивлюсь тебе. И самая далекая звезда видна ему на дне его колодца. Поэтому ты не страдаешь слишком от равнодушья местных помон, вертумнов, венер, церер. И пружиной из вспоротого матраса поднимается взрыв. Уменьшает при ходьбе нагрузки на коленные суставы и позвоночник. Над ним ни болью не возвышусь, ни усмешкой, поскольку он для них неуязвим. Крупнозернистый гравий, похрустывая осторожно, свидетельствовал не о присутствии постороннего, но торжестве махровой бересности, окрестностям доставшейся от него. Рейтинговое платье для девочки.

| Эрго-рюкзак Love & Carry Air Дикие джунгли (LC114.

. Перед веком, перед веком, перед Богом, перед Господом, глупеющим под старость, перед боем в этом городе убогом помолитесь, чтобы что-нибудь осталось. Его злейшие недруги -- штопаные носки и перелицованные жакеты. Дождливые и ветреные дни таращатся с Олимпа на четверг. Но много сломанных иголок на платье времени сгубя, хотя бы собственных знакомых любить, как самого себя. То-то идут домой вдоль большака столбы -- в этом, дружок, прямой виден расчет судьбы, чтобы не только бог, ночь сотворивший с днем, слиться с пейзажем мог и раствориться в нем. В холодное время года нормальный звук предпочитает тепло гортани капризам эха. Был август, месяц ласточек и крыш, вселяющий виденья в коридоры, из форточек выглядывал камыш, за стеклами краснели помидоры. "Многие жили без, -- заметил поэт, -- любви, но никто без воды". С твоим голосом, телом, именем ничего уже больше не связано; никто их не уничтожил, но забыть одну жизнь -- человеку нужна, как минимум, еще одна жизнь. Верней, ума последняя крупица благодарит, что не дал прилепиться к тем кущам, корпусам и словарю, что ты не в масть моим аткам, комплексам и форам зашел -- и не предал их жалким формам меня во власть. VII В стратосфере, всеми забыта, лает, глядя в иллюминатор. Чтоб чувства передать через него, не следовало в ночь под Рождество вторгаться в наступающую мглу двуглавыми свечами на углу, бояться поножовщины и драк, искусственно расталкивая мрак, не следовало требовать огня. Они разжали руки в тишине и от звезды к звезде бредут во сне. В определенном смысле, в будущем нет никого; в определенном смысле, в будущем нам никто не дорог. Но, как знавший чернильную спесь, ты оттуда простишь этот храбрый перевод твоих лядвий на смесь астрономии с абракадаброй. Что не знал Эвклид, что, сходя на конус, вещь обретает не ноль, но Хронос. Предметы вывоза -- марихуана, цветной металл, посредственное кофе, сигары под названием "Корона" и мелочи народных мастеров. Ты сам себе теперь дымящий миноносец и синий горизонт, и в бурях есть покой. Желание горькое -- впрямь! свернуть в вологодскую область, где ты по колхозным дворам шатаешься с правом на обыск. -- Любовники идут из-за угла, белеют обнаженные тела, в холодной мгле навеки обнялись, и губы побледневшие слились. Столица, милый брат, окружена повстанцами. Постой! Не быть иль -- какой-то звук пустой. То-то же я, сами крепок, вижу в вас слепок с небытия, с жизни иной. XII Такая красота и срок столь краткий, соединясь, догадкой кривят уста: не высказать ясней, что в самом деле мир создан был без цели, а если с ней, то цель -- не мы. То ли там был пожар, либо -- лопнули трубы; и я бежал. "И нет непроницаемей покрова, столь полно поглотившего предмет, и более щемящего, как слово". Суметь бы это спутать с забываньем, прибытие -- с далеким пребываньем и с собственным своим небытием. Эта скворешня пережила скворца, кучевые и перистые стада.. Левую пьесу рукою правой я накропаю довольно скоро, а товарищ Акимов ее поставит, соответственно ее сначала оформив. красный цвет: во рту всегда какой-то вкус угарный. Из одних примет можно составить климат либо пейзаж. Ты знаешь, что я -- твое будущее: воронка, одушевленный стояк и сопряжен с потерей перспективы; что впереди -- волокна, сумрак внутренностей, не говоря -- артерий. "Не смотри в глаза мне, дева: все равно пойдешь налево". -------- Колокольчик звенит -- предупреждает мужчину не пропустить годовщину. И там рябит от аркад, колоннад, от чугунных пугал; там толпа говорит, осаждая трамвайный угол, на языке человека, который убыл. -------- Раньше здесь щал щегол в клетке. Я думаю порой о том, что ночь, не в силах снегопада превозмочь и даже ни на четверть, ни на треть, не в силах сонм теней преодолеть, который снегопад превозносил, дает простор для неизвестных сил. Иным пловцам руно морских валов втройне длинней, чем шерсть овец Колхиды. Поворачивая корону, медный кран, словно цезарево чело, низвергает на них не щадящую ничего водяную колонну. Проходят дни, проходят дни вдоль городов и сел, мелькают новые огни и музыка и сор, и в этих селах, в городках я коврик выношу, и муж мой ходит на руках, а я опять пляшу. И ночной аквилон, рыхлой мышцы ища волокно, как возможную жизнь, теребит взбаламученный гарус, разодрав каковой, от земли отплывает фоно в самодельную бурю, подняв полированный парус. Посредине -- горы, леса, известняковые равнины и хижины крестьян. Солируя, он скашивал зрачки на раструб, где мерцали, зажжены софитами, -- пока аплодисменты их там не ували -- светлячки. Больше лиц на стенах кафе, чем в самом кафе: дева в шальварах наигрывает на лютне такому же Мустафе. В неподвижном теле порой рассудок открывает в руке, как в печи, заслонку. Выглядит, как кентавр II вспять оглянувшийся: тень, затмив профиль, чье ремесло -- затвердевать, уточняет миф, повторяя число ов. Он взял букет и в будуар девицы отправился. Нимб пускает круги наподобье пурги, друг за другом вослед за две тысячи лет, достигая ума, как двойная зима: вроде зимних долин край, где царь -- инсулин. Ну, шуми надо мной, своим новым, широким флангом, тарахти подо мной, отражай мою тень своим камнем твердым, светлым камнем своим маячь из мрака, оставляя меня, оставляя меня моим мертвым. Сивиллы путают прошлое с будущим, как деревья. Кашка, сумка пастушья от любых болевых ощущений зрачок в одночасье готовы избавить. Шуми, шуми, Балтийский лед, неси помещиков обратно. И ветви все длинней, длинней, длинней, к его лицу листва все ближе, ближе.

XI Светильник гаснет, и фитиль чадит уже в потемках. На Карловом мосту себя запомни: тебя уносят утренние кони. И если б здесь не делали детей, то пастор бы крестил автомобили. Я помню то, куда мне отступать от Огненного Ангела Твердыни." "Боль сокрушит гордыню". Ну, время песен о любви, начнем раскачивать венозные деревья и возгонять дыхание по плевре, как пламя в позвоночнике печном. Словно летом в тени и у любви в конце, словно в лучшие дни, пот на моем лице. Фонари в конце улицы, точно пуговицы у расстегнутой на груди рубашки. Как земля, как вода под небесною мглой, в каждом чувстве всегда сила жизни с иглой. Изнанка вещей как защита от мины капризной солоней атлантических щей, и не слаще от сходства с отчизной. В то же время место, оставленное ей, ползет кося, -- куда, -- лишь одному ему известно. -- "Мразь и падаль!" И тут Наместник, чье лицо подобно гноящемуся вымени, смеется. И, припоминая его помол, спросонья ворочались мул и вол. Я трясу листвой, изъеденною весьма гусеницею письма. Знаю и сам я не хуже всех: грех осуждать нищету. От ужаса я чуть не закричал, среди журналов мой отец торчал. Больше тысячелетий, чем гладких автомобилей. Да не будет дано и тебе, облака торопя, в темноте увидать мои слезы и жалкое горе. Коль в Лету канет, то скорбеть мне перву. "Уж если размышляешь о горе, то думай о Голгофе, по причине того, что март уже в календаре, и я исчезну где-нибудь в лощине". Детские ботинки осень. Бесконечность, велосипедной восьмеркой принюхивающаяся к коридору. -------- Голландия есть плоская страна, переходящая в конечном счете в море, которое и есть, в конечном счете, Голландия. Помянем нынче вином и хлебом жизнь, прожитую под открытым небом, чтоб в нем и потом избежать ареста земли -- поскольку там больше места. Темнота по плечу тем, в ком памяти нет, кто, к минувшему глух и к грядущему прост, устремляет свой дух в преждевременный рост. Знать, кривая способна тоже, в пандан прямой, озверевши от обуви, пробормотать "не треба". Я не видел, не увижу Ваших слез, не услышу я шуршания колес, уносящих Вас к заливу, к деревам, по отечеству без памятника Вам. Так сужается улица, вьющаяся как угорь, и площадь -- как камбала. Быть может, так когда-нибудь и будут играть, но что касается меня. Торец котла глядит своей звездой невесть куда, но только прочь от смерти. Но сходство двух систем небытия сильнее, чем двух форм существованья. По этим лестницам меж комнат, свое столетие терпя, о только помнить, только помнить не эти комнаты -- себя. Единственное, что выдает Восток, это -- клинопись мыслей: любая из них -- тупик, да на банкнотах не то Магомет, не то его горный пик, да шелестящее на ухо жаркое "ду-ю-спик". Она переживет твои слова, твой голос и гром аплодисментов, и молчанье, столь сильно осязаемое после аплодисментов. В деревянном городе крепче спишь, потому что снится уже только то, что было. Их кричащие краски, их увядшие рты тоже предупреждают, впрочем, о катастрофе. Так говорят "лишь ты", заглядывая в лицо. Но, рассуждая строго, так лучше: на кой ляд быть у небес в долгу, в реестре. Это не освобождает от ответственности, но ровно наоборот: этика -- тот же вакуум, заполняемый человеческим поведением, практически постоянно; тот же, если угодно, космос. Не пожелал бы сам Нарцисс иной зеркальной глади за бегущей рамой, где пассажиры собрались стеной, рискнувши стать на время амальгамой. И если вы -- пилигрим, вы знаете, что судьбе угодней, чтоб человек себя полагал слугою оставшегося за спиной, чем гравия под ногою и марева впереди. Чудовищность творящегося в мозгу придает незнакомой комнате знакомые очертанья. Мы вышли все на свет из кинозала, но нечто нас в час сумерек зовет на, в "Спартак", в чьей плюшевой утробе приятнее, чем вечером в Европе. XII Не умирай! сопротивляйся, ползай! Существовать не интересно с пользой. Вот я стою в распахнутом пальто, и мир течет в глаза сквозь решето, сквозь решето непониманья. Порой наводненье, порой толпа, то есть что-то, что трудно стереть со лба, заливали асфальт, но возвращались вспять, когда ветер стихал и хотелось спать

Комментарии

Новинки